Одна жизнь от Синьори. Автобиография Беппе-гола. Глава 5.

Авторы-составители: Claudio Beneforti, Valentina Desalvo

Перевод на русский язык Катерины Мазур

Опубликовано: 21 апреля 2010 года
 

Глава 5. Мое Лацио – главная страсть

«Я сыграл дерби, которое не мог играть абсолютно. Я провел утро, не вставая на ноги, но я вышел на поле и забил гол.»

Когда меня представили в Лацио, я был почти неизвестен. «Синьори хорошо выступал в Фодже, но удастся ли повторить это в Риме? Лацио – это не Фоджа», –почти со страхом спрашивали люди. Сверх того, я должен был занять место такого игрока, как Рубен Соса, который был практически идолом для тифози и забил 40 голов за 4 года: эта деталь также вела к тому, чтобы создать мне некоторые сложности. Я был встречен немного со скептицизмом, но также и с любопытством со стороны тифози. В том Лацио, тренируемом Дино Дзоффом, в атаке был Карл Хайнц Ридле, но были еще Долл и Нери. Я имел счастье оказаться там, когда президентом стал Серджио Краньотти. Который купил Винтера, Гаскойна и трех молодых игроков из Кремонезе: Бономи, Фавалли и Марколина. Идея состояла в том, чтобы начать возводить базу, чтобы превратиться в великий клуб, готовый бороться в круге из нескольких сезонов с Миланом, Юве и Интером. Этот проект мне настолько понравился, что я подписал контракт на 4 года. Краньотти сказал мне, что Лацио имеет большие амбиции и что за короткое время он хочет выиграть что-нибудь важное.

В Рим я приезжал несколько раз с моей бабушкой, у которой было несколько родственников в столице, но я никогда не видел города настолько вблизи. Презентация команды состоялась на стадионе, на Олимпико собралось 30 тысяч людей. Это были необычайные эмоции. В тот момент я осознал, что это была целиком иная история по сравнению с Фоджей. С самого начала я отдавал себе отчет в том, что я взял на себя большую ответственность и что важно хорошо влиться в команду, чтобы войти сразу в сердца тех людей. И, спасибо Богу, я начал великолепно. В первом туре в Генуе против Сампдории мы победили 3-0, и я тотчас забил 2 гола Пальюке. Так я выиграл 600 бутылок вина за то, что забил первый гол в Серии А этого сезона. И я продолжил становиться главным действующим лицом, учитывая то, что я завершил первый круг с 17 голами в 17 встречах. Я всегда был спокоен, никогда не выходил на поле со страхом и волнением сделать ошибку, и заслуга этих всех моих достижений принадлежала спортивному обществу, Дзоффу и тифози, которые никогда не обременяли меня напряжением, чрезмерным давлением, которые давали мне почувствовать себя одним из них. Также и я остался удивленным, потому что никак не мог ожидать, что вольюсь в коллектив настолько хорошо.

Я быстро вошел в сердца народа Лацио, но у меня сложилось ощущение, что я завоевал их только в конце сезона. 26 голов, забитых мною, поразили тифози, они начали угадывать во мне своего будущего идола. Даже несмотря на то что в своем самом первом дерби я коснулся только десятка мячей. И даже несмотря на то что во втором из них я коснулся немногим больше, но одинаково не сумел совершить ничего хорошего. Уверенность, что я стал превращаться в идола для людей, у меня появилась в первом дерби следующего года, когда я забил победный гол спустя 6 минут от начала матча в условиях дымовой завесы.

Вот в то воскресенье и родилась сказка о Синьори в Лацио. И с того момента я был вынужден не сворачивать больше с дорог Рима. Также в первый год я сделал немного напряженной работы после 26 забитых голов, но в той точке все стало сложнее. Прекрасно, если желаете, но также трудно. В центр города я отправлялся только несколько раз на ужин с моими товарищами, которые не были женаты; в целом я проводил дни между тренировочным полем и своим домом. С тех пор я начал понимать, как устроен Рим, что имеют в виду, когда говорят о важном для Лацио игроке и большом сопернике с другой стороны города. Наши тифози, лишь увидев меня, бросались ко мне на шею с объятиями и превозносили меня до небес, другая часть Рима оскорбляла меня, ругали меня последними словами.

Со временем я научился сосуществовать с этой реальностью, не придавая ей слишком много значения, но в первые месяцы я страдал от этой ситуации. Я страдал ужасно. И также по этой причине я стремился свести к минимуму свои появления в центре города. Внезапно я также понял влияние, которое имели масс-медиа на две футбольные команды в городе. По сравнению с Фоджей, все было чрезмерно усилено, все шло обостренно. Достаточно было включить радио утром, и ты немедленно начинал слушать разговор о Роме и Лацио. И это продолжалось до вечера. Или вернее, до глубокой ночи. Не хватало равновесия: если ты побеждал, они считали это феноменом, но если ты проигрывал – Бог мой! Важно было лишь поскользнуться и тут как тут оказывались критики, которые только что восхваляли игрока. Тот факт, что я был крайне уравновешенным и спокойным парнем, помог мне, хотя я должен признать, что никогда не был вовлечен в определенную полемику. Или в болтовню о сладкой жизни: я никогда не посещал дискотеки, я ходил на разные частные праздники – это да, но в обществе меня всегда видели мало, очень мало.

Я не очень хорошо понимал, насколько важно дерби для Рима и римлян. В первый день, когда я приехал в столицу, ко мне подошел один тифози и сказал: «Прошу тебя, скоро будет дерби с Ромой!» Я не был напуган той фразой, в ней не раскрывалось еще многого. Наоборот, я был напуган, когда вышел в первый раз на поле против желто-красных: у меня дрожали ноги, это был не я, я казался сам себе призраком, который бессмысленно, бесцельно блуждал там и сям. Это была та встреча, которую я прочувствовал больше всего во всей моей жизни. И на протяжении многих лет я еще слышал в ушах тот хор, который доносился с южных и северных трибун и который грохотал в голове каждого игрока. В те годы, ни Рома, ни Лацио не соперничали за победу в чемпионате, на деле у них было только две встречи, которые имели значение в чемпионате: дерби в первом круге и во втором. Все ели и жили в ожидании тех двух встреч: победа в дерби расценивалась, если можно так сказать, как завоевание скудетто, победа в двух встречах была максимумом, означала завоевание скудетто и Кубка Чемпионов.

Не знаю, как сейчас, но тогда существовала некоторая разница между болельщиком Лацио и болельщиком Ромы. Болельщик Лацио ходил на Олимпико, только когда команда выигрывала, а тот другой из Ромы приходил на Олимпико всегда, даже когда Рома проигрывала в трех играх подряд. В моменты трудностей люди бело-голубых сбивались с пути, а те желто-красные объединялись, сплачивались еще больше вокруг именно команды. Но одну общую точку соприкосновения имели обе тифозерии: горе от проигрыша в дерби. Потому что потом одни проходили с гримасами победителей. А гримасы другой стороны города были гораздо хуже, делали намного больнее, чем если получить удар кулаком в глаз.

Я не смог оценить до самого конца красоту Рима как города, но тифози Лацио всегда показывали его мне как чудесный, уникальный город в мире. И оскорбления, которые я мало-помалу получал от болельщиков желто-красных, все те «гнусности», которыми меня освистывали в то время, не разрушили впечатления, которое произвела на меня столица. Это было чудесно в первый год, до тех пор пока я не почувствовал себя непосредственно символом. В том чемпионате я забил 23 гола в 24 играх и повредил щиколотку. Я стал капитаном спустя полтора года с моего приезда в Рим, и не потому что мне удалось забить 26 голов в последующем сезоне: мне дали капитанскую повязку, потому что поняли, что для цветов Лацио я сделал бы все.

Проверкой на верность была, конечно, встреча с Ромой, когда я сыграл дерби, которое абсолютно не мог играть. Утром я попытался, почти не сумел стать на ноги, а потом вышел на поле и даже забил гол. Люди были влюблены в мою преданность футболке, не только из-за голов, которые я забивал. Тифози поняли, что я имел Лацио в сердце и в голове из моего поведения на поле. Как то, чтобы побежать догонять мяч, который уходит за пределы поля, чтобы попробовать вернуть его внутрь, несмотря на то что ты знаешь, что уже не сделаешь этого. Как то, чтобы рвануть выбрасывать мяч из аута бегом, а не ходить. Как то, чтобы побежать прессинговать даже в одиночку. Народ Лацио оценил именно эти мои жесты, и именно эти моменты позволили мне завоевать людей бело-голубых. Даже в этом случае они протянули руку моему характеру. Тифози Лацио обрели во мне желание побеждать, которое они сами носили в себе: за это я стал их идолом, я стал самым любимым игроком среди новых футболистов бело-голубых, открытых Краньотти. И даже мои тогдашние товарищи, несмотря на мое короткое времяпребывание в Риме, всегда признавали мою «лациалита’».

В первые годы я также всегда имел отличные взаимоотношения с остальными членами команды. Я вошел внутрь Лацио на цыпочках и даже когда я вырос как популярная личность и стал значительным с течением месяцев, я оставался всегда прежним, я никогда не давил на других, чтобы они воспринимали меня как символ для народа. Существовал всегда большой союз между мной и другими игроками. И я помню их всех с расположением. Начиная с Гаскойна.

Я переживал с ним свои ужасные моменты после травмы и также свои блестящие мгновения.

Гаскойн оставался всегда любимым, даже когда не удавалось выиграть встречу, верно то, что он не всегда оправдывал ожиданий, как и верно то, что порой он был хорош физически. И когда он был в порядке, наблюдать за его игрой было все равно что смотреть спектакль, потому что он был в состоянии обыграть даже целую команду. Он был великим игроком, и в Риме его никогда не забудут; даже если он не дал того, что мог дать из своего потенциала, он останется навсегда одним из бело-голубых, наиболее любимых в истории Лацио. В раздевалках было сплошное развлечение, он приносил веселье, но в тоже время он был цельным характером, когда выходил на поле, никогда не отступал назад. И не могло быть препятствием травмированное колено для невероятного выхода на последней минуте последней игры чемпионата Англии, когда Гаскойн уже знал, что будет должен отправиться в Лацио.

Вам может показаться странным, но даже Газза помог мне стать тем, кем я потом стал для тифози Лацио. Мне помог он, мне помог президент Краньотти, мне помогли многие другие люди. Даже Даниэла Фини, жена почтенного Джанфранко[1], огромного поклонника Лацио, которая с течением времени стала почти что моей персональной болельщицей. Но существовали и более выразительные типы. Хочу вспомнить одного из них, который сыграл очень важную роль в моем приспособлении к Риму. Имею в виду Карлоне, человека внушительного телосложения, 100 с лишним килограмм, который ввел меня в новую реальность, который нашел мне дом, который был всегда рядом со мной. Он пережил скудетто Лацио в ‘74 году, ездил прямо на автобусе футболистов и не отдалился от команды даже в темные моменты для Лацио в серии В. Для Лацио Карлоне всегда был основой, все знали, кто это, все его знали. Я обязан ему многим. И подумать только, что именно ему я нанес ему обиду, дав пустое обещание, не придя вовремя на встречу. На мгновение он был разозлен, но потом выслушал меня. И до сих пор мы остаемся большими друзьями.

Со временем я ощущал себя все больше лациале. В тот момент мне не могла даже прийти в голову идея отправиться играть в Милан, или Юве, или Интер. Вот несколько раз меня спрашивали, почему никто не выступил вперед с предложением, несмотря на все забитые мной голы, несмотря на первые места в списке лучших бомбардиров, но некоторые вопросы никогда не создавали мне беспокойства, я чувствовал себя слишком хорошо в Лацио и не мог мечтать играть с другой стороны. Потом неожиданно на моем пути появилась Парма. Я был в турне с Лацио в Бразилии, знал, что существует то предложение Танци[2], некто даже сказал мне, что два спортивных общества уже заключили сделку. Лацио хотелось бы получить 25 миллиардов за мою передачу, и, принимая во внимание, что мы находились в 94-95 годах, речь тогда шла о прекрасной цифре. Я никогда не разговаривал с теми людьми из Пармы, и даже Земан не был в курсе той операции. На деле все провернули Краньотти, Танци и Дамиани, мой поверенный. Который пару дней спустя позвал меня, чтобы рассказать о том, что два президента собираются приехать в Бразилию, чтобы подписать со мной контракт. Потом разразился страшный скандал, тифози Лацио вышли на площадь – они протестовали из-за моего перехода и все разрешилось.

Сейчас я не могу сказать, что бы случилось в том случае, в котором не случилось то, что произошло, я не знаю, что было бы, если бы я оказался в Парме, я знаю только, что я был чудовищно счастлив той твердой схваткой за меня болельщиков бело-голубых. Меня спрашивали тогда, и я продолжал спрашивать у себя изо дня в день, мотивы того обмена, намерений президента, потому что Краньотти был готов отречься от меня, несмотря на то что он знал, что все-таки я был символом Лацио, и, вероятно, предчувствовал тот ответ, который я дал в конце: балом правили другие интересы, к футболу это имело мало отношения, было сделкой компании la Centrale del latte di Roma[3].

В конце концов мог я провалиться как игрок после забитых 26, 23 и 17 голов в мои 3 года в Лацио? Ответ был нет. Соображения, которые побудили Краньотти сделать тот выбор, должны были быть, напротив, иной природы. Как бы там ни было, в тот раз спортивное общество понимало, что провоцирует гнев тифози; невзирая даже на отъезд в Бразилию, Краньотти потерял все. Сразу я не видел ничего, я не следил за теми событиями, теми происшествиями, я увидел их после, на кассете, то, что реально случилось. И я был настолько взволнован, наблюдая по телевизору те 5 тысяч тифози Лацио в шествии, в котором они прошли от центра улицы Novaro, чтобы достичь дома Краньотти, где они бросались всем, от помидоров до яиц. Где они горланили, что разобьют весь мир целиком, если меня отдадут. Те тифози уже видели во мне главаря, нового Пиола, который остался навсегда в одной команде, нового Д’Амико, нового Киналья. Думаю, что Краньотти потом не раскаялся в своем решении снять меня с рынка, видя, что в том чемпионате я забил 24 гола и стал в третий раз лучшим бомбардиром.

Земан пришел в Лацио за год до случая с Пармой. В двух предыдущих чемпионатах, с Дзоффом, я чувствовал себя хорошо, между нами никогда не было разногласий. Когда Дзофф стал президентом Лацио, я также поддержал Краньотти в выборе Земана. Потому что я видел в нем тренера, который мог многое дать. И Земан дал много, как и все игроки со своей стороны. Тренер тогда хорош, когда ему удается заставить следовать за собой всю команду; если двое, трое, четверо игроков начинают грести в противоположном направлении, раньше или позже приходят беды. Игра ломается, и потом все кончается. И, с этой точки зрения, Земану бы быть самым проницательным в Лацио, слушать бы в основном более старых игроков, делать бы ставку больше на людей, которых он знал. А он не ставил даже на меня, и это то, из-за чего я его упрекаю и буду упрекать всегда.

Но меня спрашивают, смог бы ли я направить его по верному пути? Например: мог ли я сказать ему, что вместо проведения двух тренировок в среду и двух в пятницу предпочтительнее проводить только одну в пятницу, так как мы были уставшими. Земан в Лацио хотел быть до самого конца таким же Земаном, как в Фодже. И в этом заключалась его ошибка. Потому что в Фодже существовала иная реальность, целиком отличная от той в Риме. И вопрос не в том, имеется или нет страстное желание: игрок, который выиграл 3 скудетто, также хочет выиграть и четвертое. Вопрос в гибкости: не существует игрока, выигравшего четыре чемпионата мира, которого ты не можешь попросить пробежать тысячу метров за несколько минут, потому что так или иначе он сделает это, но если вместо того, чтобы заставлять бегать 10 километров несколько раз ты заставишь бегать только девять, то игрок будет удовлетворенным. Мы говорим о ситуациях наибанальнейших, тем не менее Земан не сумел управлять командой.

Несмотря на это нельзя сказать, что Земан потерпел неудачу, потому что мы закончили сезон вторыми в первый год и третьими на следующий. В его третий чемпионат некоторые игроки потом начали травить его, больше не следовали за ним. Но даже несмотря на эти трудные моменты я не сожалею, что поддерживал сторону чеха. Который позволил нам пережить незабываемые воскресенья. Как когда мы разгромили 4-0 Милан и 4-0 Ювентус.

Земан разделил бело-голубую часть Рима, это верно, но с ним не дано середины: или ты его любишь, или ты его ненавидишь. Или некто принимает его, какой он есть, или лучше сказать, что не принимает его как тренера. Как бы то ни было, можно даже сказать, что он не имел даже команды, чтобы победить, в этом плане его ни в чем нельзя обвинить. А следующее, что, возможно, именно он не хотел определенного типа игроков, это иной разговор, это был выбор, который делает тренер, и это правильно, что за это он берет ответственность на себя. С Земаном мы всегда выходили в Кубок УЕФА, но результата, какой случился недавно, не было[4]. Но, правда, потом из УЕФА мы были выброшены Тенерифе после 3-5 в ответном матче: забить 3 гола вне дома и быть разгромленными в итоге, думаю, что это уму непостижимая вещь!

Краньотти никогда не упрекал меня, что я убедил его взять Земана, я уверен, что даже президент был удовлетворен работой, проделанной чехом, по крайней мере, до определенного момента. Потом, ясно, когда он увидел, что команда не была больше на стороне Земана, он решил отказаться от него. Я знал об увольнении Земана в реальном времени. Я был вместе с ним в машине, мы возвращались из Коверчано, куда мы ездили на собрание между тренерами, капитанами и арбитрами. Был понедельник, днем раньше мы проиграли 2-1 на Олимпико Болонье. Дзофф позвонил мне на мобильный и попросил меня: «Я знаю, что ты с Земаном, ты не мог бы мне его передать?» В ту эпоху Земан не имел мобильного телефона, он всегда его ненавидел; купил себе его только некоторое время тому назад. Я передал ему мобильный, потом спросил у него, что случилось. Земан сказал мне: «Они меня выставили вон». Потом он разразился слезами. Он плакал от досады и из-за той манеры, в которой был уволен. Возможно, он мог даже опасаться такого решения спортивного общества, но он никогда не представлял, что узнает об этом посредством мобильного телефона.

Я не пытался заставить Краньотти поменять решение, я уже знал, что время Земана в Риме ушло, что он не имел больше в руках всей команды и что он был потрясен. С Дзоффом, новым тренером, который с этого момента оставил заботы президентства, в следующее воскресенье нам удалось победить в Удине, где я забил дубль. На практике так я отдал честь Земану, ведь я всегда оставался на его стороне. С того момента и в последующем многие мои товарищи предавали мне значение, что я был человеком Земана. И также меня оценивал Дзофф. С которым я имел больше дискуссий. Я был женат на принципах Земана и был способен на все, защищая его убеждения. Дзофф видел только дефекты в Земане и упрекал меня, что я всегда признаю правоту чеха: с тех пор родились различные перепалки, даже достаточно бурные. И я сильно сердился на своих товарищей, потому что многие из них не сделали ничего, чтобы попробовать удержать Земана, чтобы подать ему руку. Помню, что я говорил им: «Сейчас, когда он ушел, вы все будете больше довольны, будете заниматься только на одной тренировке в день и с Дзоффом вы все будете даже более свободны делать то, что вам хочется». Я не знал, что так родилось мое прощание в Лацио, я никак не хотел верить в это; хорошо воскрешая сейчас это в памяти, на спокойную голову, определенно могу сказать, что именно в те дни были заложены основы расставания. Остальное случилось с приходом в Лацио Эрикссона.

Сейчас я расскажу вам, почему тифози в тот раз не тронулись с места больше за меня, когда я решил уйти из Лацио. Прежде всего, в тот день был повсеместный ливень, и их было человек 300, потом в тот момент они поняли, что это не было лишь моим выбором, а что это был Эрикссон, практически вынудивший меня «снять палатки» из Рима. Уже слишком много вещей не позволяли мне чувствовать себя хорошо. Я мог согласиться со всем, я мог согласиться даже не играть из-за выбора тренера, но быть расцененным как последний неудачник, нет, этого я не мог допустить. Я претендовал по крайней мере хоть на немного уважения для игрока, который забил 127 голов в Лацио. И, между прочим, в тот год я был лучшим бомбардиром в Кубке Италии, с 6 голами в 4 играх. Я уже не играл, Эрикссон уже не использовал меня, находя мало-помалу даже банальные оправдания, уверяя, что я не чувствовал себя хорошо физически, когда, наоборот, я чувствовал себя отлично.

Несмотря на это мне удалось спасти его в двух встречах, я не хочу сказать, что я сохранил ему также место на тренерской скамейке, но это было почти так. Я забил гол, сделав счет 1-1 на 92 минуте на Сан-Сиро против Милана[5]; я забил гол, сделав счет 2-2 с Бари за 5 минут до конца (потом мы выиграли 3-2)[6]. В итоге именно я один был стерт в порошок, выставлен игроком, который абсолютно не пригоден в деле. Самое замечательное, что летом Эрикссон позвал меня, чтобы выразить мне все свое уважение. Отбросив тысячу лет, вспоминается тот его телефонный звонок ко мне домой. «Прошу тебя, Беппе, ты не должен принимать никакой другой команды, потому что ты будешь нашим капитаном», – сказал он мне. Я послал его куда подальше и бросил телефонную трубку, перепутав его со Стефано Буччи из Фоджи, моим другом, который отлично подражал голосам и который однажды вечером поссорил в Telemontecarlo[7] Моджи[8] и Берлускони. Несколько минут спустя Эрикссон мне перезвонил. «Нет, посмотри, Беппе, я действительно Свен Горан Эрикссон». Я попросил у него извинения. Мы проговорили 10 минут по телефону. Эрикссон казался искренним.

Только пару месяцев спустя я понял, что эта атмосфера не для меня. Я играл в основном составе в первом туре против Наполи на Олимпико и был отправлен на скамейку во втором тайме. В Эмполи[9] я вышел во втором тайме и ошибся в пенальти[10]. Успешно я вышел против Бари, где даже забил гол[11]. Однако первый подлинный сигнал Эрикссон послал мне в Кубке Италии против Наполи, когда, после победы 4-0 на Олимпико, в ответной встрече дал играть только резервистам. И в той команде также оказался и я. Мы проиграли 0-3, мы устранили невероятное преимущество и рисковали отправиться в дополнительное время. Еще одно столкновение я имел в случае с дерби[12]. Я был посажен на скамейку и не вышел даже, несмотря на то что мы победили 3-0[13]. Человеку немного восприимчивому некоторые вещи были понятны. В том случае не было бы насмешкой выпустить меня на 5 или 6 минут, глядя как целый стадион выкрикивал мое имя по крайней мере полчаса.

Я приехал в Вену[14] в взвинченном состоянии, в ужасную венскую ночь последняя капля переполнила чашу терпения. Там я разогревался 50 минут, весь второй тайм, после чего он мне сделал знак рукой, чтобы я вышел 5 минутами позже, в то время как Вентурин вышел на поле только после 5 минут разминки. В тот раз, вернувшись в раздевалку, я не замечал ничего больше вокруг себя и выложил начистоту все то, что было внутри. Я начал плакать, кричать, говорить, что я морочу себе голову и хочу во что бы ни стало уйти. В Вене я почувствовал себя оскорбленным даже в человеческом плане, не только как футболист, потому что вести себя так означает не иметь уважения в глазах других. Я обвиняю в этом Эрикссона: он мог даже не замечать меня и, как следствие, не давать мне играть, но как человека он должен был бы уважать меня. Это именно тот момент, в котором Эрикссон ошибся в моем отношении. Я никогда не объяснял себе его поведение, потому что, сказать по правде, я никогда даже не задавался вопросом по этому поводу. Возможно, настоящего объяснения не существует и настоящее именно то, что случилось.

Я не видел вначале и не видел даже позже как проблему приход Манчини в Лацио, сперва даже потому что Манчини играл полузащитником в Сампдории, а потом, потому что я имел за спиной 127 голов. Я всегда оставался спокойным, зная между иными вещами, что все тифози были на моей стороне. Краньотти был единственным, кто старался удержать меня до последнего, потом сдался даже он, понимая, что никто не может заставить меня изменить решение. Мои товарищи отнеслись с равнодушием к выплеску моих гневных эмоций, только некоторые находились рядом со мной, похлопали меня по плечу, большинство же сделало вид, что ничего не случилось. Я остался там недовольным, давно отдавая себе отчет, что в футболе не существует множества игроков «с мячами». В те моменты проявили себя мои друзья Рамбауди, Казираги и Фузер, которые потом повторили тот же самый путь, как мой; Бокшич, который потом мало играл, из-за травм. Правда в том, что те, которые примкнули ко мне, мало-помалу, один за другим, оказались за пределами команды. И, глядя таким образом, все те, кто оказались снаружи, были людьми Земана. Которые уступили не потому, что были слабыми, а только потому что не были игроками Эрикссона, он не выбирал их. И как бы там ни было, принимая во внимание как прошел первый круг, он был прав, учитывая, что потом с теми людьми ему удалось выиграть скудетто. Лацио тратило слишком много, этого было мало, но гарантировано, но оно выиграло с игроками, за которыми Эрикссон и руководство гнались и последовательно покупали.

Я не разговаривал ни с Эрикссоном, ни с Манчини той ночью в раздевалке в Вене и даже в течение путешествия обратно в самолете. Только вернувшись в Формелло, я отправился кружить на машине по Риму как обезумевший до 3 утра с Рамбауди, потом он отправился домой и я продолжил скитаться и думать еще 3 часа. Я проплакал всю ночь. Прежде чем вернуться к себе домой, я купил газеты, где уже было все то, что случилось накануне вечером. Тем же днем я отправился в Формелло, чтобы забрать ботинки и все свои вещи. До Вены я колебался, в определенные моменты полагал, что лучше было поменять пространство, в другие – убеждал себя, что было бы правильнее остаться. Я был настроен поговорить с Эрикссоном, я был готов объясниться с ним, но после того, что случилось в Австрии, я понял, что передо мной дорога была уже предопределена, что я не имел иного выбора: я должен был сказать «прощай» Лацио.

Я не видел возможной темной работы Манчини за позицией Эрикссона, я всегда вменял шведу ответственность за мое расставание с Лацио. И потом, почему бы Манчини должен был заставлять меня уйти? Мои отношения с ним никогда не были феноменом, я не угнетал его той любовью, которую тифози проявляли ко мне: когда он приехал в Рим, я сразу подхватил его на прогулку, чтобы он выбрал себе дом. И я даже не думаю, что Эрикссон вел себя преднамеренно той ночью, не думаю, что он сделал то, что сделал в Вене, чтобы вынудить меня потерять голову. Верно то, что моя реакция закончилась помощью ему, расчистила ему дорогу. В двух словах, я облегчил ему задачу, потому что был неудобен в раздевалке. Но в тоже самое время я был обоюдоострым оружием, потому что в том случае, в котором у него не выходили хорошо дела, нож гильотины падал бы на его голову. Возможно, так случилось, потому что это было судьбой, потому что, очевидно, я не должен был закончить свою карьеру в Лацио.

Моя жена Вивиана не сказала мне ничего, когда я объяснил ей свой выбор и не пыталась убедить меня изменить решение. Я только заверил ее, что хочу найти итальянскую команду, так как имею маленькую дочку. Меня позвал Раньери, чтобы пригласить в Валенсию: в первое время я учел это предложение, но потом появилась Сампдория и я предпочел отправиться в Геную. С той ужасной венской ночи до подписи с Сампой не прошло и 10 дней, в течение которых я приезжал тренироваться в Формелло: я принес из дома пару ботинок и работал с другими. В воскресенье играло Лацио-Удинезе[15] и Эрикссон не заявил меня в команду. Я смотрел ту игру по телевизору дома у Нелло Говернато[16]: Лацио проиграло 3-2. Олимпико был увешан плакатами всеми за меня, десятком постеров с моей фотографией. Вечером под мой дом пришло множество тифози, чтобы попросить меня не оставлять их: на мгновение я дрогнул, искушаемый соблазном вернуться обратно, но я уже принял решение и не хотел, не мог поменять его. День спустя я подписал черным по белому контракт с Сампдорией и мне показалось все сюрреальным. Мне не казалось возможным, что я когда-нибудь буду должен уйти из Рима в такой манере, что я буду должен оставить Лацио и всех тех тифози, которые меня любили.

В Риме я считался Королем у болельщиком бело-голубых, имел президента, который ценил меня и который до последнего спрашивал меня, убежден ли я полностью в том выборе, который сделал; в Риме я мог позволить себе все и наперекор всем, и, возможно, именно это доставляло ужасное беспокойство Эрикссону. Я оставил город и Лацио с маленьким-маленьким сердцем, это была травма для меня, для Вивианы, для маленькой Дениз. В те моменты рядом со мной были мои родители, моя жена, мои друзья, начиная от Рамбауди до монахини Паолы, Даниелы Фини, от Джанни до Роберто, Карлоне, других тысяч, которых я не могу назвать по причине нехватки места в книге. Из Рима я ушел также с другим огромным сожалением: я не смог превзойти число голов, забитых Сильвио Пиола. Оно всегда останется за ним. Единственное утешение в том, что это другие воспрепятствовали мне достичь этого грандиозного финиша: если бы Эрикссон не вынудил меня спастись бегством, я бы достиг этого.

Письмо к тифози[17]

 

Я НИКОГДА НЕ СМОГУ ЗАБЫТЬ ВАС

 

Это текст письма Беппе Синьори, направленного тифози лациале, распространенного вчера утром[18] в пресс-службе Лацио.

 

Это трудно, очень больно, но я должен отдать вам честь, сказать вам, что я покидаю Лацио. Я никогда не представлял, что это может случиться, даже несмотря на то что в жизни профессионала эти вещи имеют место. Не хочу возвращаться к полемике и к болтовне, которые определены этой ситуацией: хотел бы только, чтобы было понятно, что мое желание играть рождено из безусловной потребности быть на поле, чтобы избежать угасания той огромной мотивации, которая есть у меня внутри. Я благодарю вас за теплоту, любовь, солидарность, с которой вы следовали за мной в моменты прекрасные и в те, плохие. Отношения со всеми вами, с клубом, с магической Curva Nord будут всегда в моем сердце.

В Лацио я пришел бомбардиром из провинции с большими надеждами и некоторым страхом. Я сразу нашел в вас заряд, который помог мне выстрелить, создать множество голов, достичь некоторых моментов грусти, прийти к высшей точке, в сборную, также вырасти как человеку. Я никогда не смогу забыть вас, я всегда буду признателен вам.

Я не буду справедлив, если не завершу свое прощание с любовью и благодарностью ко всему спортивному обществу. Обнимаю особо президента Дзоффу и доктора Краньотти. Прощайте и Forza Lazio.

 

Beppe Signori

 


[1] Джанфранко Фини – итальянский политический и общественный деятель.

[2] Танци – патрон Parmalat и президент «Пармы».

[3] La Centrale del latte di Roma – компания, входящая в группу Parmalat S.P.A.

[4] Имеется в виду, что в момент написания этой книги Лацио выиграл скудетто.

[5] 2 тур.

[6] 4 тур.

[7] Telemontecarlo – итальянский телевизионный канал.

[8] Генеральный директор «Ювентуса».

[9] 3 тур.

[10] Лацио проиграл, 1:0.

[11] 4 тур, Лацио-Бари 3:2.

[12] 7 тур. Рома-Лацио, у нас в газетах писали, что у Беппе травма.

[13] Беппе чуть-чуть забыл уже, игра закончилась со счетом 3-1.

[14] 25 ноября 1997 года, первая встреча кубка УЕФА, Рапид (Вена) – Лацио, 0:2.

[15] 10 тур, 30 ноября 1997 года.

[16] Nello Governato – спортивный директор Лацио в то время.

[17] Это письмо было написано, вероятно, 28 ноября 1997 года.

[18] В книге не приводится точная дата.

 

 

Поиск по сайту:


Избранное


Обсуждения на форуме

Design by Arkharoff Vasily (Dj3000). © Copyright 09-01-2001 Signori & VadiM
Все права защищены. При цитировании материалов гиперссылка на sslazio.ru обязательна.
La Guardia
MySQL: 0.0285 s, 8 request(s), PHP: 0.2171 s, total: 0.2457 s, document retrieved from cache.