Одна жизнь от Синьори. Автобиография Беппе-гола. Глава 8.

Авторы-составители: Claudio Beneforti, Valentina Desalvo

Перевод на русский язык Катерины Мазур

Опубликовано: 21 апреля 2010 года
 

Глава 8. «Мох не горит»

«Когда у тебя проблемы, ты можешь быть хоть самим Билом Клинтоном, но даже это не имеет никакого значения. Все знают, что это так, но когда это происходит в твоей жизни, ну что же, тогда все становится немного сложнее».

Возможно, это были наихудшие месяцы в моей жизни, возможно, они были и наиболее важными. Я был Беппе Синьори, игроком, забившим 120 голов в серии А, и в то же самое время мне не удавалось больше быть им. То, каким образом я ушел из Лацио, травмировало меня морально, оказалось болезненно и неожиданно, было вырвано с корнем шесть лет в городе и команде. Взвесив случившееся, я подумал, что худшее осталось позади. Но нет. Падение продолжилось. «Я вижу, что тебе тяжело прессинговать противников, что тебе не удается нападать, Беппе. Ты не в форме, поэтому я предпочитаю не ставить тебя на игру.» Когда в начале ’98 Вуядин Бошков, приятный славянский мудрец, а не только тренер Сампдории, сказал мне эту фразу, прежде чем он ее закончил, я уже почувствовал его правоту.

В Генуе я пробыл несколько месяцев, в оазисе, по крайней мере так мне представлялось, в команде, которую я выбрал для того, чтобы суметь преодолеть мой разрыв с Лацио. Я жил в Santa Margherita Ligure[1], рядом с Portofino[2], с видом на море: у меня было все, что необходимо, чтобы сгладить впечатление от этой холодной зимы. Все, за исключением здоровья. Все началось хорошо, люди, начиная с моего представления 10 декабря, приняли меня с любовью, однако спустя несколько недель я почувствовал, что не нахожусь на максимальном уровне готовности, хотя в дебюте с Интером я и заработал пенальти, что позволило команде сравнять счет, а в январе даже забил три гола в двух встречах, с Пармой и Лечче. В феврале ситуация ухудшилась: стала болеть спина, очень сильно. У меня обнаружили смещение позвонков, вызванное тем количеством прыжков, которое я сделал в течение 15 лет тренировок. Грыжа оказалась настолько сильной, что мне больше не удавалось демонстрировать свой дриблинг.

Бошков тактично предупредил меня: если я останусь в такой форме, то играть не буду. В тот раз мне назначили лечение на основе инъекций кортизона[3], я надеялся, что боль пройдет, и тем временем продолжал тренироваться. Но лечение приносило мало пользы: у меня только опухало и тело, и лицо. С утра у меня были страшные глаза.

Возможно, если бы я занимался другим ремеслом, такое лечение было бы достаточным, за исключением мало приятного эстетического эффекта, но ведь я должен был использовать свое тело как инструмент для работы, должен был бегать, прыгать, постоянно прилагать усилия. Я утешался тем, что бил с места, потому что по крайней мере левая нога, моя нога, не потеряла чувствительности. Пока в конце марта я не решился оперироваться. Я принял это решение сам, после игры между Сампдорией и Болоньей. Мне ничего больше не удавалось: тем вечером по окончании встречи, в которой впрочем я сыграл несколько минут, я не мог даже сидеть. Кто через это прошел, поймет, о чем я говорю: такое чувство будто тебе в спину воткнули кинжал. Единственно возможным выходом было хирургическое вмешательство. После операции, которую мне сделал в Милане профессор Тавана, я не выходил из дома месяц: я не мог передвигаться, любые движения были исключены. Поэтому обо мне заботилась моя жена Вивиана. И даже когда я употребляю слово «заботилась», я не могу передать полностью свою мысль: в то время у нее как будто появилось двое детей, о которых надо было заботиться, – я и наша дочь Дениз. Ей приходилось мыть мне волосы, ей надо было помогать мне делать абсолютно все. Я чувствовал себя инвалидом, даже несмотря на то что хорошо знал, что эта ситуация, к счастью, временная. В память о том периоде своей жизни я все еще храню видеокассету с записью операции: каждый раз когда я ее смотрю (поражаясь чудесам микрохирургии), я больше не думаю, что та спина принадлежит мне.

Между тем мы покинули Геную и вновь перебрались в Рим, в наш дом в Olgiata[4]. В тот момент я мало в чем был уверен, но в одном я не сомневался: я не хотел больше ничего знать о Сампдории и даже сейчас, спустя столько лет, я думаю, что клуб не очень хорошо поступил со мной. Мне никто не позвонил, никто не справился, жив ли я, я мог умереть и они бы узнали об этом из газет. Конечно, я был разочарован, да, «от меня не было толку», – как говорится в таких случаях, - но ведь у меня были проблемы со здоровьем и я оставался их игроком, пусть и в совладении с Лацио. И все же со мной не связался никто, начиная от президента заканчивая самым простым управляющим. Я не то чтобы находился в депрессии, я был разозлен, очень сильно разозлен. И разочарован. Однако так было нужно, чтобы это случилось, вне всяких сомнений. Потому что именно в тот период, в то время как я застрял на середине дороги, которая вела меня из Рима в Болонью, произошло не только нечто неприятное, но и необходимое для моего дальнейшего роста. Множество и других людей исчезло из моей жизни. Это часть игры, как известно. Но одно дело слышать об этом, а другое, когда это случается с тобой. Итак, все стало немного сложнее. Когда у тебя проблемы, ты можешь быть даже Биллом Клинтоном, но даже это ничего не значит. Со мной случилось именно так. Не все, конечно, но по крайней мере 50 «друзей» перестали со мной общаться. Мне нужно научиться лучше разбираться в людях. Не только в тех, от кого больше ничего не слышно, но прежде всего в тех, кто остались. Как Рамбауди, например, или как Оскар Дамиани, мой поверенный, который остался рядом со мной, даже несмотря на то что я больше не был «привлекательным» клиентом.

Я не хочу драматизировать тот период своей жизни, в том числе и из-за того, что сегодня самое сильное воспоминание связано с ужасом от переездов по маршруту Генуя – Бергамо – Рим и вида огромных коробок повсюду, поэтому я не думаю, что, описывая свои тяжелые дни, могу позволить себе употребить слово «ад». «Удар под дых» – максимум, если вести речь прежде всего о неожиданности всего пережитого. Между тем я оказался без постоянного места жительства, без места, куда приходишь, чтобы работать, – я никогда раньше не переживал ничего подобного, потому что до этого мне всегда все хорошо удавалось. Никогда раньше не было травмы, подлинного горя, множества людей вокруг, которые меня поддерживали, говорили, какой я мужественный, и тут такой поворот событий. Я почти с легкостью прошел все самые важные этапы в своей жизни, от Леффе до сборной. Двигаясь только вперед аж до 30 лет. Если с тобой случается такой инцидент в начале карьеры – это совсем иное. Ты свыкаешься с мыслью о своей ненадежности, усваиваешь это раньше, чем бросишься вдогонку за жизнью, знаешь, что делать, как защитить себя. Я не был готов, я должен был приспособиться ко всему в спешке, и этот опыт вынудил меня вырасти, стать зрелым, возмужать. Очень сильно возмужать. Половину сезона действительно было опрокинуто изображение Рождества Христова, давая мне знать, что я действительно нахожусь вне игры.

Или, вернее, таким меня воспринимали другие, потому что я все еще ощущал себя футболистом. В конце концов – так я тогда думал – даже несмотря на хаос тех месяцев я стал лучшим бомбардиром в Кубке Италии. Со временем этот маленький титул, минимум по сравнению с другими достижениями, – еще один повод, чтобы гордиться собой. Как бы там ни было, я полагаю, что моя история показательна в таком мире, как наш, где ты можешь стать знаменитым за несколько недель, даже если ты очень юный.

С футболистом может случится все, что угодно. Когда молод, нелегко быть рассудительным: кажется таким естественным быть богатым и знаменитым, узнаваемым и признанным. Кому-то эта суета доставляет лишь беспокойство, однако сегодня я могу сказать, что раздавать автографы – это прекрасно, хуже, когда в тебе больше не нуждаются. Как это случилось со мной: когда в Генуе я получил за свою игру от журналистов всего лишь 12 баллов за три встречи, то люди стали фыркать в мой адрес, и даже сегодня, когда я возвращаюсь на Марасси[5], они все еще мне свистят. И если я могу понять их недовольство – в конце концов я не дал Сампдории  почти ничего, то меньше понимаю голоса тех, которые, считая мою игру неудовлетворительной, создавали видимость, что все в порядке.

Легко сказать, что ты кончился. В тот момент для многих я был уже футболистом с приставкой «экс». Сломанный, толстый, распустившийся, даже старый. Я пил, курил, мне оставалось только уйти. Мне не хватало только оказаться  еще «проклятым». Однако, я оставался просто футболистом тридцати лет без команды. Конечно, у меня еще был контракт с Лацио на два следующих сезона – что-то вроде парашюта за спиной (и слава Богу!), – но ведь потом все равно пришлось бы где-нибудь приземлиться. Необходимо поле, на которое можно выйти. В противном случае ты погибнешь. Я очень хорошо это понимал. «Вы сумасшедшие, если возьмете такого, как он», – таков был слоган рынка. Конечно, перед операцией даже у меня были сомнения в себе самом, я не испытывал в них недостатка. Так что я знал, что существовали определенные основания, предопределившие мой кризис, и, возможно, как предположил один хороший психолог, грыжа могла оказаться следствием моего тяжелого расставания с Лацио. Курить я всегда курил, с тех самых пор когда мне исполнилось 18 лет, и пропустить стаканчик я себе разрешал, не хочу этого отрицать. В минуты отчаяния я даже пил, но никогда не позволял себе напиваться. Когда забиваешь, у тебя нет недостатков, а когда перестаешь забивать, каждая мелочь становится пороком.

Впрочем, жизнь уже предоставила мне доказательство, как болезнь может послужить этапом, пусть даже нелегким, но необходимым, на смену которому придет нечто новое. Тем способом, который поможет преодолеть стадию коренного изменения жизни, той переправой, которая откроет перед тобой другие горизонты. Такое случилось с моей мамой, взаправду. Но коснулось и меня тоже. Я всегда был тесно связан со своими родными, которые баловали меня и оберегали. Я был первым ребенком, мальчиком, и поэтому никогда не был обделен вниманием. Когда мне исполнилось десять лет, родители подарили мне первый значительный подарок – велосипед, предмет моего вожделения. Покатавшись несколько часов на велосипеде, я прислонил его к стенке с одной стороны улицы. А мимо проехал грузовик и раздавил его, превратив в груду слабо узнаваемого железа. И мои, движимые состраданием, тотчас купили мне такой же. Лет до шести я рос не ребенком, а просто каким-то «стихийным бедствием», мои родные взрывались, только когда уже невозможно было не сделать этого. Я был самым настоящим озорником: мне никогда не удавалось стоять спокойно на одном месте и я часто умышленно что-нибудь портил. Прежде всего на кухне. И действительно, меня частенько наказывали: сердясь из-за моей непоседливости, моя мама была вынуждена прибегать к половнику для поленты[6]. Сколько она их переломала об меня! О мою голову!. Без последствий, по крайней мере я так надеюсь. Помимо этих случаев, впрочем достаточно смешных, она действительно всегда была очень привязана ко мне. Очень сильно. Пока я рос, мы все больше становились с ней сообщниками, когда я был подростком, ей даже приходилось покрывать мои вечерние побеги. Мой отец возвращался из типографии в два часа ночи, и мама разрешала мне выходить на улицу до часу. Часто она поджидала меня у окна: «Неблагодарный», – говорила она, когда я опаздывал и был вынужден ложиться в постель одетым, чтобы избежать быть застигнутым врасплох моим отцом. Все это я рассказываю, чтобы объяснить ее любовь и заботу по отношению ко мне, проявляемые даже в ущерб моей сестре.

Когда я перешел в Фоджу, впервые оказавшись по-настоящему вдалеке от дома, моя мама очень сильно переживала. Я боюсь, что именно эти переживания стали причиной полупареза[7], болезни, которую она перенесла в тот период. Во время этой болезни именно моя сестра заботилась о маме, делая все, что необходимо, так как я находился на расстоянии тысячи километров, поэтому она взвалила все бремя ответственности за семью на себя. Находясь так далеко, я действительно чувствовал себя неудобно и волновался, но я знал, что состояние мамы обязательно улучшится. Это был новый этап в моей карьере, и я чувствовал, что эти страдания являются частью последней стадии неизбежного отделения от родителей. Спустя пять месяцев моя мама наконец поправилась и вновь принялась активно участвовать даже в моих играх на выезде. Более того, в прошлом году она приехала даже в Кальяри, на игру, находившуюся до того под табу из-за организационных сложностей. Поэтому я всегда шучу, что мои родители больше представлены в серии А, чем я.

Моя грыжа, вероятно, оказалась простым случаем, потому что даже в критические моменты мое тело было способно реагировать. Тем временем в конце мая я начал по-тихоньку чувствовать себя лучше и даже отправился отдохнуть на Искью с женой. И странная штука – судьба, там я встретил Ренцо Уливьери, который только что решил покинуть Болонью и переехать в Неаполь. После ужина он целенаправленно преследовал меня, чередуя просьбу сыграть в дартс с просьбой набросать, пусть даже на бумажных салфетках, схемы и эффективные приемы для нападающих, которые использовал в своих тренировках Земан: конечно, мы не готовились вместе работать, но его желание профессионального изменения брало верх. Я уже знал, что существовала возможность моего выступления за Болонью, но она была еще призрачной. Выходило на контакт даже Монако, команда Княжества. Однако психологически я еще не пережил все то, что со мной случилось: я продолжал видеть все в черном свете. Я вновь и вновь возвращался мыслями к месяцам, прошедшим в Сампдории, пытаясь разобраться, где я ошибся.

Как вдруг… «Иди этим курсом, и у тебя все получится». Это была фраза моего свояка Андреа, мужа близняшки моей жены Вивианы, который побудил меня позаниматься три дня на курсах с «гуру» Энтони Роббинсом[8] на Forum di Assago[9]. Андреа знал о моих бедах, и как менеджер предприятия подтвердил благоприятное воздействие этой терапии на других людей. Она называлась курсом мотивации, помогала тебе поверить в самого себя, управлять собой, тебя заставляют ходить по раскаленным углям, не бояться конца, чтобы показать, что ты способен противостоять всему. Поначалу, говорю вполне искренне, мне показалось все это глупостью. «Посмотри, даже Майкл Джордан после смерти отца и Андре Агасси, когда больше ничего не мог выиграть, они оба пришли к нему», – добавил Андреа. Принимая во внимание мое положение, наверняка стоило попробовать. Сперва я не очень в это верил. Относился к этому со скептицизмом. А оказалось, что этот курс изменил мою жизнь. Кому-то это может показаться смешным, как казалось мне до этого эксперимента. И все же он помогает. Я не знаю, сколько времени мне бы понадобилось, чтобы вновь выйти на прежний уровень игры, если бы я не прошел тот курс. Возможно, все сложилось бы точно так же, возможно, это было просто делом времени. А возможно, нет. Часто какие-то встречи в жизни становятся важными, потому что случаются в подходящее время, годом раньше, когда я был «Синьори, восьмой король Рима», у меня не было в этом необходимости и я не стал бы ходить не эти занятия. Не может быть одного, единственно правильного рецепта, такого, который заставит тебя возродиться, потому что все всегда зависит от тебя самого и от случая, но после Сампдории, грыжи и того упадка сил мне была необходима помощь для преодоления своих слабостей и неуверенности в том моменте своей жизни. Я был подобен пружине, готовой распрямиться в любую секунду.

Три дня я слушал лекции с 10 утра до трех ночи, у меня были индивидуальные занятия с одним человеком из группы, я ходил по раскаленным углям. С тех пор я почувствовал себя значительно лучше, в том числе из-за воздействия этого «коллективного феномена»: с течением времени я стал иначе смотреть на вещи. Сейчас я более рассудительный, я меньше иду на поводу у своих эмоций, совершаю сумасбродных поступков. Ситуации, которые раньше приводили меня в бешенство, конечно, могут доставить мне беспокойство и сейчас, но я научился их лучше контролировать: как-то в Риме из-за отрицательного мнения, высказанного в мой адрес, я заставил исключить одного журналиста из пресс-комнаты на месяц. Больше я так не поступаю: то был поступок импульсивный и немного инфантильный. Сегодня я посмеялся бы над этой ситуацией. Пройденный курс дал мне уравновешенность. «Сосредоточься на всем зеленом, что ты видишь перед собой», – предложил мне один из ассистентов Роббинса, выведя меня на балкон. Пять минут я не занимался ничем другим, как рассматривал луг, жалюзи в отеле напротив, перила. А потом неожиданная просьба: «Сейчас назови мне какую-нибудь коричневую вещь». И я не сумел ответить, потому что разглядывал только зеленое. Даже несмотря на то что ассистент был одет в коричневую майку, я абсолютно не обратил на это внимания. «Твоя проблема заключается в том, что сейчас в твоей жизни, как в эту самую минуту, ты сосредотачиваешься только на каких-то определенных вещах: ты думаешь о негативе, об операции, о незабитых мячах, а все остальное не принимаешь во внимание. Хотя должен бы наоборот начать фокусироваться прежде всего на том, что дает тебе силы и радость, вспоминать свои голы или думать о рождении твоей дочери». Тогда я понял, что было коричневого цвета...

Мне посоветовали соотносить какие-нибудь особые жесты с положительными чувствами, так чтобы повторение этих движений имело успокаивающий эффект. Если я положил руку за спину, значит, я вспоминаю о мяче, который я забил в дерби с Ромой Маццоне. Такие ассоциации называются еще «якорями». Я продолжаю прибегать к ним даже сейчас, например, слушая запись песни, которую мне посвятили тиффози, или прослушивая в офисе клуба послание, которое мне всегда оставляют перед игрой два журналиста. Впервые, когда я последовал этому приему, я сделал хет-трик в Виченце. Более того, перед игрой я пересматриваю кассеты со всеми моими голами: «Я был такой, – повторяю я себе. – И я все еще такой. Я делаю это, я еще могу делать это. Это просто». И еще немного о том, о чем я думал, чтобы как-то приободриться: если я уже забивал много в серии А, то это не будет случайностью и в дальнейшем. Курс заставил меня сосредоточиться на этом на протяжении многих часов, дал мне методику, позволил мне встретить множество таких людей, как я. С проблемами, сродни моим. Когда занимаешься профессиональным спортом, испытываешь такие противоположные ощущения, как катаясь на русских горках: когда ты достигаешь высоты, находишься на пике невообразимой эйфории, а когда ты опускаешься, то будто проваливаешься под землю, настолько все преувеличенно. Упадок духа и необходимость преодолеть его были объединяющими факторами. Для меня и еще 4 тысяч 999 людей, которые в течение двух ночей заключительных занятий ходили по раскаленным углям. Когда я увидел синьора передо мной, уже пожилого человека, идущего бесстрашно вперед, я подумал: «Если это удалось ему, почему не получится у тебя?» Я прошел 6 метров по раскаленным углям, разложенным на мху во избежание возникновения на форуме случайного пожара, ступая тихо босыми ногами, и действительно я не ожегся. «Мох не горит, мох не горит» – как заклинание твердил я на своем пути. И сейчас я пишу эти слова тут в заголовке, подразумевая таким образом «якорь».

Я не стесняюсь рассказывать эту историю, так как не ощущаю себя фанатично настроенным пропагандировать «силу» той терапии, которую я испытал за время курса. Однако именно с тех пор я чувствую близость тех прекрасных вещей, которые я ношу в себе. И которые меня еще ожидают. В те дни я вновь обрел радость от работы, и это не та яростная реакция человека, загнанного в угол. Немногим позже я подписал контракт с Болоньей. Я знал, что мне надо было бы еще несколько месяцев поработать самостоятельно, чтобы вернуться в прежнюю форму, но тот факт, что я могу тренироваться не испытывая больше боли, придал мне веры. У меня было огромное желание начать тренировки, бегать даже в июльскую паданскую жару, не откладывая демонстрировать, что я еще не закончился. Я весил 76 килограммов, почти 8 лишних. И я сел на диету, положившись на разработанный доктором Нанни, врачом красно-синих, режим питания. Макароны с оливковым маслом, мясо, салат, исключил из своего рациона все лакомства, которыми знаменит город, где я сейчас живу, – знаменитую болонезкую кухню. Верхом коварства стало предложение доктора пройти тест, который позволил бы определить мои истинные намерения. Так как, – Болонья, явно, не доверяла мне, даже приняв решение заключить со мной контракт, – ко мне всегда был приклеен ярлык распущенного человека. Поэтому даже доктор хотел и должен был испытать меня, и однажды вечером он пригласил меня на ужин. Мы сидели в ресторане, и Нанни, движимый почти маниакальным старанием, начал заказывать все, что только возможно: от закусок до сладкого. Я мужественно выдерживаю это. Ем свои спагетти в оливковом масле и наблюдаю за происходящим с несказанным удивлением. Когда доктор Нанни попросил мороженное и я был вынужден сказать «А мне уже достаточно», он пожал мне руку. «Я вижу, что могу положиться на тебя», – сказал он. Происходящее было похоже на рекламу, не хватало только заключительной музыки. С подписью: «И играли они все счастливые и довольные».

В реальности это оказалось только началом моих трудностей, потому что восстановление длилось почти два месяца, и героического в этом было мало. Если бы не идея, то мне ничего бы не удалось. Мне приходится обходиться без пиццы, которую спустя два года я могу есть только раз в неделю, или без аперитива в конце обеда, который снова смогу позволить себе, только когда брошу играть. В ожидании пройти атлетический тест я преодолел искушение мороженым. Мох не горит, да и трава на поле уже начала обжигать меньше.


[1] Престижный район в Генуе, расположенный на побережье.

[2] Район в Генуе.

[3] Кортизон – гормональный препарат.

[4] Olgiata – район (квартал) в Риме, где живет много игроков «Лацио».

[5] Или Luigi Ferraris, стадион в Генуе.

[6] Каша из кукурузной муки.

[7] Парез – ослабление произвольных движений, неполный паралич.

[8] Anthony Robbins.

[9] Комплекс под Миланом, где проходят выставки, концерты, лекции и т.п. мероприятия.

 

 

Поиск по сайту:


Избранное


Обсуждения на форуме

Design by Arkharoff Vasily (Dj3000). © Copyright 09-01-2001 Signori & VadiM
Все права защищены. При цитировании материалов гиперссылка на sslazio.ru обязательна.
La Guardia
MySQL: 0.0086 s, 11 request(s), PHP: 0.1296 s, total: 0.1382 s, document retrieved from database.